Раневская Любовь Андреевна, помещица - страница 3


Гаев. Это наш знаменитый еврейский оркестр. Помнишь, четыре скрипки,

флейта и контрабас.

Любовь Андреевна. Он еще существует? Его бы к нам зазвать как-нибудь,

устроить вечерок.

Лопахин (прислушивается). Не слыхать... (Тихо напевает.) "И за деньги

русака немцы офранцузят". (Смеется.)

Какую я вчера пьесу смотрел в театре, очень смешно.

Любовь Андреевна. И, наверное, ничего нет смешного. Вам не пьесы

смотреть, а смотреть бы почаще на самих себя. Как вы все серо живете, как

много говорите ненужного.

Лопахин. Это правда. Надо прямо говорить, жизнь у нас дурацкая...


Пауза.


Мой папаша был мужик, идиот, ничего не понимал, меня не учил, а только

бил спьяна, и все палкой. В сыщности, и я такой же болван и идиот. Ничему

не обучался, почерк у меня скверный, пишу я так, что от людей совестно, как

свинья.

Любовь Андреевна. Жениться вам нужно, мой друг.

Лопахин. Да... Это правда.

Любовь Андреевна. На нашей бы Варе. Она хорошая девушка.

Лопахин. Да.

Любовь Андреевна. Она у меня из простых, работает целый день, а главное,

вас любит. Да и вам-то давно нравится.

Лопахин. Что же? Я не прочь... Она хорошая девушка.


Пауза.


Гаев. Мне предлагают место в банке. Шесть тысяч в год... Слыхала?

Любовь Андреевна. Где тебе! Сиди уж...


Фирс входит; он принес пальто.


Фирс (Гаеву). Извольте, сударь, надеть, а то сыро.

Гаев (надевает пальто). Надоел ты, брат.

Фирс. Нечего там... Утром уехали, не сказавшись. (Оглядывает его.)

Любовь Андреевна. Как ты постарел, Фирс!

Фирс. Чего изволите?

Лопахин. Говорят, ты постарел очень!

Фирс. Живу давно. Меня женить собирались, а вашего папаши еще на свете

не было... (Смеется.) А воля вышла, я уже старшим камердинером был. Тогда я

не согласился на волю, остался при господах...


Пауза.


И помню, все рады, а чему рады, и сами не знают.

Лопахин. Прежде очень хорошо было. По крайней мере, драли.

Фирс (не расслышав). А еще бы. Мужики при господах, господа при мужиках,

а теперь все враздробь, не поймешь ничего.

Гаев. Помолчи, Фирс. Завтра мне нужно в город. Обещали познакомить с

одним генералом, который может дать под вексель.

Лопахин. Ничего у вас не выйдет. И не заплатите вы процентов, будьте

покойны.

Любовь Андреевна. Это он бредит. Никаких генералов нет.


Входят Трофимов, Аня и Варя.


Гаев. А вот и наши идут.

Аня. Мама сидит.

Любовь Андреевна (нежно). Иди, иди... Родные мои... (Обнимая Аню и

Варю.) Если бы вы обе знали, как я вас люблю. Садитесь рядом, вот так.


Все усаживаются.


Лопахин. Наш вечный студент все с барышнями ходит.

Трофимов. Не ваше дело.

Лопахин. Ему пятьдесят лет скоро, а он все еще студент.

Трофимов. Оставьте ваши дурацкие шутки.

Лопахин. Что же ты, чудак, сердишься?

Трофимов. А ты не приставай.

Лопахин (смеется). Позвольте вас спросить, как вы обо мне понимаете?

Трофимов. Я, Ермолай Алексеич, так понимаю: вы богатый человек, будете

скоро миллионером. Вот как в смысле обмена веществ нужен хищный зверь,

который съедает все, что попадается ему на пути, так и ты нужен.


Все смеются.


Варя. Вы, Петя, расскажите лучше о планетах.

Любовь Андреевна. Нет, давайте продолжим вчерашний разговор.

Трофимов. О чем это?

Гаев. О гордом человеке.

Трофимов. Мы вчера говорили долго, но ни к чему не пришли. В гордом

человеке, в вашем смысле, есть что-то мистическое. Быть может, вы и правы

по-своему, но если рассуждать попросту, без затей, то какая там гордость,

есть ли в ней смысл, если человек физиологически устроен неважно, если в

своем громадном большинстве он груб, неумен, глубоко несчастлив. Надо

перестать восхищаться собой. Надо бы только работать.

Гаев. Все равно умрешь.

Трофимов. Кто знает? И что значит умрешь? Быть может, у человека сто

чувств и со смертью погибают только пять, известных нам, а остальные

девяносто пять остаются живы.

Любовь Андреевна. Какой вы умный, Петя!..

Лопахин (иронически). Страсть!

Трофимов. Человечество идет вперед, совершенствуя свои силы. Все, что

недосягаемо для него теперь, когданибудь станет близким, понятным, только

вот надо работать, помогать всеми силами тем, кто ищет истину. У нас, в

России, работают пока очень немногие. Громадное большинство той

интеллигенции, какую я знаю, ничего не ищет, ничего не делает и к труду

пока не способно. Называют себя интеллигенцией, а прислуге говорят "ты", с

мужиками обращаются, как с животными, учатся плохо, серьезно ничего не

читают, ровно ничего не делают, о науках только говорят, в искусстве

понимают мало. Все серьезны, у всех строгие лица, все говорят только о

важном, философствуют, а между тем у всех на глазах рабочие едят

отвратительно, спят без подушек, по тридцати, по сорока в одной комнате,

везде клопы, смрад, сырость, нравственная нечистота... И, очевидно, все

хорошие разговоры у нас для того только чтобы отвести глаза себе и другим.

Укажите мне, где у нас ясли, о которых говорят так много и часто, где

читальни? О них только в романах пишут, на деле же их нет совсем. Есть

только грязь, пошлость, азиатчина... Я боюсь и не люблю очень серьезных

физиономий, боюсь серьезных разговоров. Лучше помолчим!

Лопахин. Знаете, я встаю в пятом часу утра, работаю с утра до вечера,

ну, у меня постоянно деньги свои и чужие, и я вижу, какие кругом люди. Надо

только начать делать что-нибудь, чтобы понять, как мало честных, порядочных

людей. Иной раз, когда не спится, я думаю: "Господи, ты дал нам громадные

леса, необъятные поля, глубочайшие горизонты, и, живя тут, мы сами должны

бы по-настоящему быть великанами..." Любовь Андреевна. Вам понадобились

великаны... Они только в сказках хороши, а так они пугают.


В глубине сцены проходит Епиходов и играет на гитаре.


(Задумчиво.) Епиходов идет...

Аня (задумчиво). Епиходов идет...

Гаев. Солнце село, господа.

Трофимов. Да.

Гаев (негромко, как бы декламируя). О природа, дивная, ты блещешь вечным

сиянием, прекрасная и равнодушная, ты, которую мы называем матерью,

сочетаешь в себе бытие и смерть, ты живишь и разрушаешь...

Варя (умоляюще). Дядечка!

Аня. Дядя, ты опять!

Трофимов. Вы лучше желтого в середину дуплетом.

Гаев. Я молчу, молчу.


Все сидят, задумались. Тишина. Слышно только, как тихо бормочет Фирс.

Вдруг раздался отдаленный звук, точно с неба, звук лопнувшей струны,

замирающий, печальный.


Любовь Андреевна. Это что?

Лопахин. Не знаю. Где-нибудь далеко в шахтах совралась бадья. Но

где-нибудь очень далеко.

Гаев. А может быть, птица какая-нибудь... вроде цапли.

Трофимов. Или филин...

Любовь Андреевна (вздрагивает). Неприятно почему-то.


Пауза.


Фирс. Перед несчастьем тоже было: и сова кричала, и самовар гудел

бесперечь.

Гаев. Перед каким несчастьем?

Фирс. Перед волей.


Пауза.


Любовь Андреевна. Знаете, друзья, пойдемте, уже вечереет. (Ане.) У тебя

на глазах слезы... Что ты, девочка?

(Обнимает ее.)

Аня. Это так, мама. Ничего.

Трофимов. Кто-то идет.


Показывается прохожий в белой потасканной фуражке, в пальто; он слегка

пьян.


Прохожий. Позвольте вас спросить, могу ли я пройти здесь прямо на

станцию?

Гаев. Можете. Идите по этой дороге.

Прохожий. Чувствительно вам благодарен. (Кашлянув.) Погода

превосходная... (Декламирует.) Брат мой, страдающий брат... выдь на Волгу,

чей стон... (Варе.) Мадемуазель, позвольте голодному россиянину копеек

тридцать...


Варя испугалась, вскрикивает.


Лопахин (сердито). Всякому безобразию есть свое приличие!

Любовь Андреевна (оторопев). Возьмите... вот вам... (Ищет в портмоне.)

Серебра нет... Все равно, вот вам золотой...

Прохожий. Чувствительно вам благодарен! (Уходит.)


Смех.


Варя (испуганная). Я уйду... я уйду... Ах, мамочка, дома людям есть

нечего, а вы ему отдали золотой.

Любовь Андреевна. Что же со мной, глупой, делать! Я тебе дома отдам все,

что у меня есть. Ермолай Алексеич, дадите мне еще взаймы!..

Лопахин. Слушаю.

Любовь Андреевна. Пойдемте, господа, пора. А тут, Варя, мы тебя совсем

просватали, поздравляю.

Варя (сквозь слезы). Этим, мама, шутить нельзя.

Лопахин. Охмелия, иди в монастырь...

Гаев. А у меня дрожат руки: давно не играл на бильярде.

Лопахин. Охмелия, о нимфа, помяни меня в твоих молитвах!

Любовь Андреевна. Идемте, господа. Скоро ужинать.

Варя. Напугал он меня. Сердце так и стучит.

Лопахин. Напоминаю вам, господа: двадцать второго августа будет

продаваться вишневый сад. Думайте об этом!.. Думайте!..


Уходят все, кроме Трофимова и Ани.


Аня (смеясь). Спасибо прохожему, напугал Варю, теперь мы одни.

Трофимов. Варя боится, а вдруг мы полюбим друг друга, и целые дни не

отходит от нас. Она своей узкой головой не может понять, что мы выше любви.

Обойти то мелкое и призрачное, что мешает быть свободным и счастливым, вот

цель и смысл нашей жизни. Вперед! Мы идем неудержимо к яркой звезде,

которая горит там вдали! Вперед! Не оставай, друзья!

Аня (всплескивая руками). Как хорошо вы говорите!


Пауза.


Сегодня здесь дивно!

Трофимов. Да, погода удивительная.

Аня. Что вы со мной сделали, Петя, отчего я уже не люблю вишневого сада,

как прежде. Я любила его так нежно, мне казалось, на земле нет лучше места,

как наш сад.

Трофимов. Вся Россия наш сад. Земля велика и прекрасна, есть на ней

много чудесных мест.


Пауза.


Подумайте, Аня: ваш дед, прадед и все ваши предки были крепостники,

владевшие живыми душами, и неужели с каждой вишни в саду, с каждого листка,

с каждого ствола не глядят на вас человеческие существа, неужели вы не

слышите голосов... Владеть живыми душами - ведь это переродило всех вас,

живших раньше и теперь живущих, так что ваша мать, вы, дядя, уже не

замечаете, что вы живете в долг, на чужой счет, на счет тех людей, которых

вы не пускаете дальше передней... Мы отстали по крайней мере лет на двести,

у нас нет еще ровно ничего, нет определенного отношения к прошлому, мы

только философствуем, жалуемся на тоску или пьем водку. Ведь так ясно,

чтобы начать жить в настоящем, надо сначала искупить наше прошлое,

покончить с ним, а искупить его можно только страданием, только

необычайным, непрерывным трудом. Поймите это, Аня.

Аня. Дом, в котором мы живем, давно уже не наш дом, и я уйду, даю вам

слово.

Трофимов. Если у вас есть ключи от хозяйства, то бросьте их в колодец и

уходите. Будьте свободны как ветер.

Аня (в восторге). Как хорошо вы сказали!

Трофимов. Верьте мне, Аня, верьте! Мне еще нет тридцати, я молод, я еще

студент, но я уже столько вынес!

Как зима, так я голоден, болен, встревожен, беден, как нищий, и - куда

только судьба не гоняла меня, где я только не был! И все же душа моя

всегда, во всякую минуту, и днем и ночью, была полна неизъяснимых

предчувствий. Я предчувствую счастье, Аня, я уже вижу его...

Аня (задумчиво). Восходит луна.


Слышно, как Епиходов играет на гитаре все ту же грустную песню. Восходит

луна. Где-то около тополей Варя ищет Аню и зовет: "Аня! Где ты?"


Трофимов. Да, восходит луна.


Пауза.


Вот оно, счастье, вот оно идет, подходит все ближе и ближе, я уже слышу

его шаги. И если мы не увидим, не узнаем его, то что за беда? Его увидят

другие!


Голос Вари: "Аня! Где ты?"


Опять эта Варя! (Сердито.) Возмутительно!

Аня. Что ж? Пойдемте к реке. Там хорошо.

Трофимов. Пойдемте.


Идут.


Голос Вари: "Аня! Аня!"


З а н а в е с


^ ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ


Гостиная, отделенная аркой от залы. Горит люстра. Слышно, как в передней

играет еврейский оркестр, тот самый, о котором упоминается во втором акте.

Вечер. В зале танцуют grand-rond. Голос Симеонова-Пищика: "Promenade a une

paire!" Выходят в гостиную: в первой паре Пищик и Шарлотта Ивановна, во

второй - Трофимов и Любовь Андреевна, в третьей - Аня с почтовым

чиновником, в четвертой - Варя с начальником станции и т.д. Варя тихо

плачет и, танцуя, утирает слезы. В последней паре Дуняша. Идут по гостиной.

Пищик кричит: " Grand-rond balancez!" и "Les cavaliers a genoux et

remerciez vos dames!".


Фирс во фраке приносит на подносе сельтерскую воду. Входят в гостиную

Пищик и Трофимов.


Пищик. Я полнокровный, со мной уже два раза удар был, танцевать трудно,

но, как говорится, попал в стаю, лай не лай, а хвостом виляй. Здоровье-то у

меня лошадиное. Мой покойный родитель, шутник, царство небесное, насчет

нашего происхождения говорил так, будто древний род наш Симеоновых-Пищиков

происходит будто бы от той самой лошади, которую Калигула посадил в

сенате... (Садится.) Но вот беда: денег нет! Голодная собака верует только

в мясо... (Храпит и тотчас же просыпается.) Так и я... могу только про

деньги...

Трофимов. А у вас в фигуре в самом деле есть что-то лошадиное.

Пищик. Что ж... лошадь хороший зверь... лошадь продать можно...


Слышно, как в соседней комнате играют на бильярде. В зале под аркой

показывается Варя.


Трофимов (дразнит). Мадам Лопахина! Мадам Лопахина!..

Варя (сердито). Облезлый барин!

Трофимов. Да, я облезлый барин и горжусь этим!

Варя (в горьком раздумье). Вот наняли музыкантов, а чем платить?

(Уходит.)

Трофимов (Пищику). Если бы энергия, которую вы в течение всей вашей

жизни затратили на поиски денег для уплаты процентов, пошла у вас на

что-нибудь другое, то, вероятно, в конце концов вы могли бы перевернуть

землю.

Пищик. Ницше... философ... величайший, знаменитейший... громадного ума

человек, говорит в своих сочинениях, будто фальшивые бумажки делать можно.

Трофимов. А вы читали Ницше?

Пищик. Ну... Мне Дашенька говорила. А я теперь в таком положении, что

хоть фальшивые бумажки делай...

Послезавтра триста десять рублей платить... Сто тридцать уже достал...

(Ощупывает карманы, встревоженно.)

Деньги пропали! Потерял деньги! (Сквозь слезы.) Где деньги? (Радостно.)

Вот они, за подкладкой... Даже в пот ударило...


Входят Любовь Андреевна и Шарлотта Иванонва.


Любовь Андреевна (напевает лезгинку). Отчего так долго нет Леонида? Что

он делает в городе? (Дуняше.)

Дуняша, предложите музыкантам чаю...

Трофимов. Торги не состоялись, по всей вероятности.

Любовь Андреевна. И музыканты пришли некстати, и бал мы затеяли

некстати... Ну, ничего... (Садится и тихо напевает.)

Шарлотта (подает Пищику колоду карт). Вот вам колода карт, задумайте

какую-нибудь одну карту.

Пищик. Задумал.

Шарлотта. Тасуйте теперь колоду. Очень хорошо. Дайте сюда, о мой милый

господин Пищик. Ein, zwei, drei.

Теперь поищите, она у вас в боковом кармане...

Пищик (достает из бокового кармана карту). Восьмерка пик, совершенно

верно! (Удивляясь.) Вы подумайте!

Шарлотта (держит на ладони колоду карт, Трофимову). Говорите скорее,

какая карта сверху?

Трофимов. Что ж? Ну, дама пик.

Шарлотта. Есть! (Пищику.) Ну, какая карта сверху?

Пищик. Туз червовый.

Шарлотта. Есть!.. (Бьет по ладони, колода карт исчезает.) А какая

сегодня хорошая погода!


Ей отвечает таинственный женский голос, точно из-под пола: "О да, погода

великолепная, сударыня".


Вы такой хороший мой идеал...


Голос: "Вы, сударыня, мне тоже очень понравился".


Начальник станции (аплодирует). Госпожа чревовещательница, браво!

Пищик (удивляясь). Вы подумайте. Очаровательнейшая Шарлотта Ивановна...

я просто влюблен...

Шарлотта. Влюблен? (Пожав плечами.) Разве вы можете любить? Guter

Mensch, aber schlechter Musikant.

Трофимов (хлопает Пищика по плечу). Лошадь вы этакая...

Шарлотта. Прошу внимания, еще один фокус. (Берет со стула плед.) Вот

очень хороший плед, я желаю продавать... (Встряхивает.) Не желает ли кто

покупать?

Пищик (удивляясь). Вы подумайте!

Шарлотта. Ein, zwei, drei! (Быстро поднимает опущенный плед.)


За пледом стоит Аня; она делает реверанс, бежит к матери, обнимает ее и

убегает назад в залу при общем восторге.


Любовь Андреевна (аплодирует). Браво, браво!

Шарлотта. Теперь еще! Ein, zwei, drei! (Поднимает плед.)


За пледом стоит Варя и кланяется.


Пищик (удивляясь). Вы подумайте!

Шарлотта. Конец! (Бросает плед на Пищика, делает реверанс и убегает в

залу.)

Пищик (спешит за ней). Злодейка... какова? Какова? (Уходит.)

Любовь Андреевна. А Леонида все нет. Что он делает в городе так долго,

не понимаю! Ведь все уже кончено там, имение продано или торги не

состоялись, зачем же так долго держать в неведении!

Варя (стараясь ее утешить). Дядечка купил, я в этом уверена.

Трофимов (насмешливо). Да.

Варя. Бабушка прислала ему доверенность, чтобы он купил на ее имя с

переводом долга. Это она для Ани. И я уверена, бог поможет, дядечка купит.

Любовь Андреевна. Ярославская бабушка прислала пятнадцать тысяч, чтобы

купить имение на ее имя, - нам она не верит, - а этих денег не хватило бы

даже проценты заплатить. (Закрывает лицо руками.) Сегодня судьба моя

решается, судьба...

Трофимов (дразнит Варю). Мадам Лопахина!

Варя (сердито). Вечный студент! Уже два раза увольняли из университета.

Любовь Андреевна. Что же ты сердишься, Варя? Он дразнит тебя Лопахиным,

ну что ж? Хочешь - выходи за Лопахина, он хороший, интересный человек. Не

хочешь - не выходи; тебя, дуся, никто не неволит...

Варя. Я смотрю на это дело серьезно, мамочка, надо прямо говорить. Он

хороший человек, мне нравится.

Любовь Андреевна. И выходи. Что же ждать, не понимаю!

Варя. Мамочка, не могу же я сама делать ему предложение. Вот уже два

года все мне говорят про него, все говорят, а он или молчит, или шутит. Я

понимаю. Он богатеет, занят делом, ему не до меня. Если бы были деньги,

хоть немного, хоть бы сто рублей, бросила бы я все, ушла бы подальше. В

монастырь бы ушла.

Трофимов. Благолепие!

Варя (Трофимову). Студенту надо быть умным! (Мягким тоном, со слезами.)

Какой вы стали некрасивый, Петя, как постарели! (Любови Андреевне, уже не

плача.) Только вот без дела не могу, мамочка. Мне каждую минуту надо

что-нибудь делать.


Входит Яша.


Яша (едва удерживаясь от смеха). Епиходов бильярдный кий сломал!..

(Уходит.)

Варя. Зачем же Епиходов здесь? Кто ему позволил на бильярде играть? Не

понимаю этих людей... (Уходит.)

Любовь Андреевна. Не дразните ее, Петя, вы видите, она и без того в

горе.

Трофимов. Уж очень она усердная, не в свое дело суется. Все лето не

давала покоя ни мне, ни Ане боялась, как бы у нас романа не вышло. Какое ей

дело? И к тому же я вида не подавал, я так далек от пошлости. Мы выше

любви!

Любовь Андреевна. А я вот, должно быть, ниже любви. (В сильном

беспокойстве). Отчего нет Леонида? Только бы знать: продано имение или нет?

Несчастье представляется мне до такой степени невероятным, что даже както

не знаю, что думать, теряюсь... Я могу сейчас крикнуть... могу глупость

сделать. Спасите меня, Петя.

9512782656807831.html
9512899559414920.html
9513050325693858.html
9513122239498360.html
9513215610710839.html